Архив
Поиск
Press digest
23 января 2020 г.
6 августа 2008 г.

Серж Шмеман | International Herald Tribune

Ускользающая Россия Солженицына

В мае 1974 года, через три месяца после его драматичной высылки из СССР, Александр Солженицын начал искать, где бы поселиться в Северной Америке. В итоге он выбрал 50-акровую усадьбу в уединенном месте в Кавендише, штат Вермонт, но вначале остановился в нашем летнем доме на озере в Квебеке, где ему хотелось продолжить долгие беседы, начавшиеся в Цюрихе, с моим отцом, преподобным Александром Шмеманом, богословом и историком русского православия.

Я был очень рад присутствовать при этом - Солженицын был гигантом среди героических советских диссидентов, а его эпопея - одним из ключевых эпизодов краха коммунистической тирании. Публикация "Одного дня Ивана Денисовича" в журнале "Новый мир" 20 ноября 1962 года стала окном в мир сталинских лагерей и продемонстрировала, что великая нравственная традиция русской литературы жива, хотя десятки лет ее жестоко пытались искоренить.

Затем появились "В круге первом" и "Раковый корпус", Нобелевская премия от 1970 года и эпический "Архипелаг ГУЛАГ", выдержки из которого впервые были опубликованы в 1973 году в New York Times, обнажив перед миром всю злокозненность сталинской системы; это произведение от корки до корки исполнено неутихающего литературного гнева.

Засим последовали яростные нападки советской власти на Солженицына и его незамедлительная высылка.

И вот теперь он здесь, во плоти.

Я играл скромную роль - выполнял обязанности кухарки и шофера. Солженицын просил немного: готовить ему жареную картошку с луком и возить на маленькой, неприметной машине. Но разговоры были чрезвычайно увлекательными: казалось, Солженицын хочет, чтобы мой отец мгновенно перекачал в его голову всю русскую историю и мысли, к которым он не имел доступа в советском государстве. Они делали перерывы в беседах лишь для того, чтобы послушать новости BBC на русском языке: Солженицын выбегал из дома и включал портативный коротковолновый приемник. Он составлял списки вопросов и тщательно вел конспекты мелким почерком - возможно, еще одна привычка, сохранившаяся после того, как он всю жизнь скрывал от "них" свои произведения и свои идеи - и разговоры продолжались даже во время длительных прогулок на природе. Лед на озере еще не вскрылся и, как и в России, в лесах лишь проклевывались первые зеленые почки. Солженицын говорил, что нашим полям и лесам не хватает русских певчих птиц. Это не Россия.

Россия всегда была для него точкой отсчета. Все - разговоры, обстановка, еда, литературная работа, радиопередачи на коротких волнах, и даже его внешний облик: куртка-"сафари", патриархальная борода - все было о России и в духе России.

То была его Россия: страна, где говорить правду было делом геройским и опасным, великая и святая Россия, которую требовалось спасти от злой и безбожной власти. Иосиф Бродский, еще один великий литератор-изганник, как-то сказал мне, что в Америке ему стало трудно писать стихи по-русски после того, как стихия языка перестала его окружать. Солженицын, по-видимому, страшился подобной участи - опасался, что хоть малейший интерес или вовлеченность в новую среду умалит священную миссию, которую он сам на себя возложил, - дело спасения России. Он производил впечатление человека, который твердо предан духу нравственного сопротивления. За все годы, прожитые в Вермонте, он редко выбирался в западный мир, да и то для того, чтобы осуждать западную аморальность, вещизм и упадничество в выражениях, которые демонстрировали, что он мало знаком с этим по непосредственному опыту.

В следующий раз я увидел Солженицына спустя 20 лет, когда освещал его возвращение в Россию - приезд во Владивосток, что на Дальнем Востоке России. Он продолжал метать морализаторские гром и молнии - на сей раз и против хаотичной новой, постсоветской России. На новом рынке под открытым небом во Владивостоке, полном товаров, которые в советские времена вообще были недоступны, он подметил не новизну изобилия, а лишь цены; он выступал против иностранных терминов в политике и экономике, которые, по его словам, отражали "нездоровье нашей души". Экономические реформы в его глазах были "безмозглыми", перестройка - "лицемерием", а новые политические преобразования - "фальшивой демократией".

Возможно, он был прав, но его нескончаемые критические замечания и наивность его призывов, лейтмотивом которых обычно была идея патриотизма как ключа к будущему России, казались несерьезными россиянам, вовлеченным в посткоммунистические потрясения. Колоссальное произведение, которое он считал важнейшим трудом своей жизни, "Красное колесо", привлекло мало внимания - за исключением первой части, опубликованной под названием "Август 1914". Программа Солженицына на российском телевидении через год была снята с эфира.

То был печальный, но в то же самое время типично-русский финал. Как отметил сам Солженицын в романе "В круге первом", при диктатуре писатель подобен второму правительству. Но парадокс в том, что нравственный авторитет, приобретаемый благодаря провидческим и глубоко воздействующим на читателя произведениям, подрывает творчество, являющееся его источником. Как и многие из величайших русских писателей, Солженицын обрел бессмертие раньше, чем осознал собственную власть, а затем скатился в педантизм на второстепенных ролях.

Ничто из этого не умаляет ни того гимна духу человека, которым является "Иван Денисович", ни грандиозности конфликтов в главных романах писателя, ни величественного гнева "ГУЛАГа". Тот факт, что Солженицын до последнего дня жизни стремился уберечь силу и чистоту этих великих произведений, можно лишь поставить ему в заслугу. Он был прав: певчим птицам Квебека далеко до российских.



facebook
Rating@Mail.ru
Inopressa: Иностранная пресса о событиях в России и в мире
Разрешается свободное использование текстов, ссылка обязательна (в интернете - гипертекстовая).
© 1999-2020 InoPressa.ru